Родительское собрание подходило к концу. Иван Александрович уже порядком подустал объяснять родителям, что с детьми у них, в общем, все нормально, что двойки – это вполне преходяще, что не надо напрягать отпрысков на предмет их рано начавшейся половой жизни, незачем следить, кого водит дочка спать на маминой постели между четвертым уроком и обедом – все равно не уследишь, а если будешь в этом деле упорствовать, сделаешь только хуже – дети начнут трахаться в подворотнях и подхватят какую-нибудь заразу, а лучше, и, кстати, педагогичнее – оставлять презервативы и брошюры где-нибудь в доступных местах. Это было второе родительское собрание за недолгую преподавательскую карьеру Ивана Александровича. Оттого аргументация его страдала излишней рассудочностью. Родители патологически не врубались. «Опять получу нагоняй от директора. Скажет – разлагаю педагогический процесс. Дура старая», – вяло подживал Иван Александрович, пока мамаша Федоровой Марины несла что-то про «отбилась от рук». «От таких рук грех не отбиться», – продолжал внутренний монолог Иван Александрович, ощупывая рукой в левом кармане несколько полосок бумаги и соображая при этом, хватит ли на бутылку пива. Вопрос был не из легких – кажется, он задержался с собранием, у коллег теперь не займешь, а бутылка становилась потребностью все более первостепенной.
      Когда эта бодяга, наконец, подошла к концу, Иван Александрович состроил глаза чьей-то молоденькой мамане или сестрице, кажется, Вовки Сидорова, ну да, Сидорова Вовочки, перевязал потуже шнурки на кроссовках, перекинул через плечо продратую сумку, сплюнул в угол и вышел вон. Спустился этажом ниже. Постоял у писсуара. Отлил. Пересчитал деньги. Выругался: на пиво не хватало.
      На первом этаже, уже темном, от колонны отделилась приземлистая атлетическая фигура Федоровой Марины и поплелась за ним. «Ну, чего тебе?» – не очень вежливо поинтересовался Ваня. «Мамаша-то опять про меня пиздила?» «Пиздила. А ты как хотела?» «Да все в норме, ясное дело. Но ты-то чего?» «А я чего? Как всегда – больше самостоятельности, больше доверяйте детям». «Не прошибет». «Конечно, не прошибет, так это ж игра. Педагогический процесс».
За угол школы они завернули вместе, шеренгой, на расстоянии полутора метров друг от друга. Иван вытирал нос мятым платком. Маринка теребила косу. Они познакомились прошлой весной на концерте «Резервации». «Учи меня всему», – сказала она, – «В школе меня не учат». Теперь так вышло, что он стал учить ее еще и в школе.
      «Киоск приближается. На пиво займешь?» «Алкаш, млин», – процедила Марина. – Не стыдно у детей кровные сшибать?» Купили «Адмиралтейского». Ванька открыл сам, ключом от позапрошлой работы, специально сохраняемым на связке как раз для этой потребности.
      Впереди был вечер – абсолютно пустой, жалкий февральский вечер. Полупьяный, полутрезвый, вечер без фонарей, без любви и без денег. С Маринкой вместе они доедут только до кольца. После того, как Ваня неуклюже подъехал к ней тем летом, Маринка глядела на него свысока. В гости ее и калачом не заманишь. Хотя есть ей хотелось – вторую неделю она не жила дома, уйдя после очередного скандала – «в люди», как она выражалась. «Люди нормальные, к ним только подход надо иметь». Ваня такого подхода не имел, несмотря на пять курсов педагогического. «Херне всякой учили», – без жалости подумал Ваня о кафедрах педагогики, психологии и методики преподавания истории, – «А ведь Маринка сейчас выйдет, еле заметно кивнув и страно поведя глазами, как всегда». Как всегда, Маринка вышла, кивнув еле заметно и странно поведя глазами. Ваня даже не взмахнул рукой: «Сыграл же со мной боженька шутку – подписывать дневник несостоявшейся любовнице». Впрочем, никакого дневника у Маринки уже несколько лет не было. Да и в бога Ваня не верил. «Я бы подрочил на икону, если бы богородица была посексапильней, но, видать, не судьба», – заметил он как-то географу перед планеркой у директора. Разговор подслушали две престарелые кумушки из младших классов, и с тех пор Иван потерял контакт с коллективом педагогов. Только предыдущее годичное отсутствие историка давало ему шанс доработать до конца полугодия. Впрочем, более долгих педагогических планов Ваня и не строил. Так все складывалось гармонично, что просто не чешись – в июне он получит последнюю зряплату, коротко подстрижется, общиплет клочками бороду, купит полрулона пленки А-2 и скипнет в тренировочный лагерь к Фомичеву. В лагерь его и звали-то за ради объектива «Гелиос», увеличения численного состава старших возрастов и бороды – ее вместе с обладателем выставляли на переговорах с местными в целях нагнетания солидности и веса русского анархизма.
      «Нечто поехать на «Павелецкую», приволокнуться, наконец за Наташкой?» – меланхолично отодвигал Ваня неизбежный конец – дорогу домой. – «Нее-е-ет, поздно, она уже, поди, свернула свой лоток. К Музе? А еда? Не пиздить же для нее на помойке? Без денег нельзя». Ваня перебрал в памяти еще несколько женских имен, потом еще с минуту покоптился над входной решеткой метро и уже окончательно двинул на юг. Там свалился в неубранную с утра кровать и не помня себя проспал до утра.

***

      Утром было воскресенье. Его надо было как можно быстрее убить, потому что в семь на «бронетанке» выступает Свинья. Там будут все ребята, там кто-нибудь напоит портвейном, там он опять взгрустнет о своей лысекющей тыкве, глядя на ирокезы и хайры молодого поколения, там ему снова кто-то не даст и укусит в шею, а он будет вспоминать потом, послал ли он ее на три бессмертных буквы до или после укуса – и так и не вспомнит, пока дети не допишут самостоятельную.
      «Только начнешь бабу прикадривать – и тут же сам ее посылаешь, поучал себя Ваня, полируя щеткой остатки зубов. – Это все пьянка! Да и характер у меня, мля, «зюйдический, вздорный».
      На завтрак планировалась яичница – яйца принесла давеча тетушка. «Раз сальмонелла, два сальмонелла», – колдовал Ванька над сковородкой. «Три сальмонелла. Хватит!» – скорлупа полетела в мусорку.
      В предвкушении вечернего кайфа Иван и сам не заметил, как снова замурлыкал рок-н-ролльчик, пришедший ему в голову на перегоне «Менделеевская» – «Савеловская» пару месяцев назад. Дальше первого куплета тогда не пошло и он все тщился допеть его до конца. Одной рукой похлопывая себя по боковой части задницы, а другой перегружая яичницу в тарелку, Ванька бурчал под простенький мотивчик а-ля Майк:

      Она не из эфира,
      У нее подбит глаз,
      Ее двуспальная квартира…

      Тут зазвонил телефон. «Блядь», – с чувством произнес Ваня и понял, что рок-н-ролл опять остается недописанным-недопетым.
      Звонил Арсюха. Просил посодействовать во вписке на сейшн. Ваня пообещал.
      «Сегодня в «бронетанке» всю ночь гуляют панки», – понеслась из Ваньки ночная музыкально-поэтическая тема. Кажется, запрет на сочинение стихов, наложеный им на себя где-то в 17 лет, давал основательную течь. Хитрый мозг сразу укладывал рифмованные строчки на мелодию и в таком виде выплевывал в окуружающее пространство, иногда целыми куплетами.
      «Да, так вот панки…», – подумал Ваня и, прервав себя, принялся за яичницу. Он по-настоящему любил этих зверят, любил их дикую музыку, любил их прозвища, танец пого, их искренность и их раскованных девиц. «Девицы, на самом деле, только припанкованные, да, впрочем, и сами нынешние панки», – объяснял ему как-то знакомый журналист из «Ровесника». – «Это, выражаясь языком шестидесятых, «панки выходного дня». Попанковали на сейшне, на другой день причесались – и в школу, или на работу. Такой панк действительно not dead. Потому что целлулоидные модели не умирают». Да, прав, конечно старый волк рок-журналистики. Молодежь нонеча не та! Сделав этот глубокомысленный вывод, Ваня посмотрел в зеркало на свое отечное лицо и поехал шляться в город с точно поставленной целью прибить время.
      По дороге к метро Иван наткнулся на валяющийся в снегу гаечный ключ. «Теперь, если какой-нибудь бритоголовый кондом, занося кулак, спросит меня о национальности, я отвечу правду». «Ну, ты постепенно становишься бандитом», – подумал он чуть погодя, когда рука, найдя себе удобное положение а ключе, согрела его в кармане. – «Так тебе скоро пистолет захочется иметь». «Убить мента, чтобы купить пистолет, убить мента, чтобы расправиться с фашизмом», – крутнулось в голове чье-то чужое.
      Метрополитен сглотнул Ваню вместе с такими же сексуально неудовлетворенными пассажирами, вместе с пенсионерами, детьми и их мамашами, вместе с оттопыреными на коленях джинсами, гаечным ключом в кармане и фотоаппаратом «Зенит-122» в фирменной помидоровской сумке черного цвета. Сев на поезд северо-восточной скоростной линии и с трудом фокусируя близорукие глаза, Ваня осмотрел нутро электрички в поисках мало-мальски симпатичной девушки. Напрасно: вагон привычно оделся развернутыми листками «МК». Лиц видно не было. Только грубые профили всю жизнь отпахавших на производстве стариков и старух радовали Помидорова своим неприсоедиением ко всеобщему самооболваниванию. «Впрочем, они ведь радио слушают, есть у старшего поколения такая традиция. Да и ящик, опять же, смотрят. С картинками». Погрузив бороду в искусствоведческий том Гройса, Ваня мирно уснул – ехать он решил до конечной, а там патруль разбудит.

***

      Добравшись до станции «Семеновская» старой синей ветки, Иван Александрович выплеснулся наружу со всеми своими чувствами и намереиями и начал обходить по периметру китайскую стену киосков. Денег еще со вчера не было, и довести себя до кондиции было нелегко, но Иван Александрович старался, разглядывая особенно дорогие бутылки, мысленно переливать в себя их содержимое. Напиться все же не удалось, но в чем он преуспел, так это в строительстве и шлифовке классового чувства. Нагулял панковство. Теперь бы компанию ирокезов в тридцать – и можно эти киоски на асфальт заваливать или иномарки поджигать.
      Путь Вани лежал по местам боевой и сексально-успешной юности – вдоль по Щербаковке, потом вместе с трамвайной линиией налево через парк, потом на остров. Там покружить, поглазеть на рыбаков, а как начнет темнеть – можно и в метро «Измайловский парк». По трубе домчаться до «Бауманки» (тоже революционое место), потом наверх, на трамвай – и вот уже ты в «бронетанке» – вытаскиваешь кресла из зала. Грузчицкая работа – это твой бесплатный билет на сейшн.
      После пятой-шестой ходки Ваня остановилссся вытереть пот со лба, вытяул из кармаа полуистлевший маркер и запечатлел на колонке маленькую «А-в-круге». И чуть помедлив, рядом: «Слава КПСС!» – для общего сюрреализма и в память о времени совершенно другом, прошлом.
      «По-хуй-на-хуй!» – затянули два подвыпивших ирокеза на подоконнике. Ваня подошел, улыбнулся, подпел, отпил. Тепло, алкоголь и свобода окатили его изнутри, он включился в привычный ритм смены любви и неависти и пока, на пике любви, быстро нашел себе новую дозу водки, после чего зажал в углу гардероба знакомую тусовщицу и принялся яростно ее лапать. А этот раз она, впрочем, только потворствовала.
     
***

      Как Свинья скакал по сцене, потрясая членом и децибелами, Ваня еще помнил. Дальнейшее растворялось в тумане. Проснулся он не дома, но и не на полу. Это само по себе было страно. Обнаружив себя мордой вниз лежащим на кровати между простынями, Ваня начал шарить руками окрест и почти сразу наткнулся на голую женскую грудь. Ошибиться он не мог.
      Ну, член, разумеется, встал сразу. Ваня сделал дввижение, чтобы приподняться, но в освободившуюся пустоту просунулась незнакомая рука, деловито ощупала рельеф возбужденного органа и дала соответствующую команду в мозг, который за долю секунды обработал ее и передал на речевой центр. Женщина голосом известной радиожурналистки с максимально возможной иронией произнесла: «Твердый. Прямо, как гаечный ключ. Боец, мля!» И тут Ваня вспомнил, нет, не вспомнил – он всем телом ощутил, как его вчера били. Не просто били – уродовали, убивали. Физиологический ужас охватил Помидорова. Орган, естественно, тут же опал. «Ээ-э-э, – протянул голос радиожурналистки, – боец… А я-то надеялась…» «На что, собственно она надеялась, – успел подумать Ваня, – на то, что я буду трахать голос и отдельно взятую грудь?» И провалился куда-то.
     В следующий раз он очнулся лежа уже на спине. Радиожурналистка сидела на краю кровати и смотрела на него. Одетая. «Во, блин, – среагировал Ваня, – самое интересное пропустил, жалко-то как» Одеяло ниже живота образовало небольшой бугорок. Радиожуралистка прыснула: «Не делай резких движеий, боец! Сейчас я тебе все равно не дам!» «А когда дашь? » – неожиданно для себя прямо спросил Ваня. «Потом, только очухайся сначала, а потом дам. Потом дам обязательно!» И поцеловала в губы. «Надо же, вот ведь херня-то какая прибредится», – Ваня покачал головой, отгоняя видение. Видение просунуло руку ему под голову и поцеловало крепче. «Все ништяк, Ванька! Ты в надежном месте, не дрейфь. Мы тебя в обиду не дадим. Ты же теперь у нас за национального героя! Мента замочить – это ведь не каждый может. Знаешь, что началось? Панки строят барикады!»

***

      Когда спустя пятнадцать лет на студии «Мосфильм имени Андрея Панова» снималось эпохальное полотно по заказу Ревкультпросвета, сцена на кровати была опущена: возмужавшие панки решили отучать молодое поколение от разврата. Ваня что-то орал режиссеру об идеалах, о Красном Мае, о «Студжес», «Рамонес» о Си-Би-Джи-Би, а разошедшись, напомнил, что в тот вечер Свин вообще-то вовсю тряс на сцене яйцами, так что историческая правда… Федорова Маринка, давно, впрочем, сменившая фамилию отчима на свою природную, пригладила революционный ирокез и отчетливо, без улыбки, произнесла: «Иван, неужели ты хочешь сказать, что на Первоакт нашей Революции тебя вдохновили яйца Свиньи? Я думала у тебя все в порядке с ориентацией. Не кипятись, сценарий утвержден как положено. Клянусь Гаечным Ключом, панкобрятам этого все равно показывать никто не будет! Мы еще не сошли с ума!» Бывшая известная радиожурналистка, бывшая вторая жена Помидорова, а теперь Комиссар Управления панк-культуры, к которой он решил обратиться по старой памяти, была столь же серьезна и непрошибаема.

***
      Арсюха так обалдел, что выронил верстку завтрашнего «Неба #17»*. И было отчего. Диктор с будничным черно-красным ирокезом, явно нервничая и поэтому почти срываясь на крик, тараторил с экрана: «Здравствуйте! Говорит и показывает Панква. В эфире «Новости Нот-Дэд Федерации»Передаем сводку агенства «Postpunktum» о наиболее важных событиях последнего часа. Из музея Комиссариата культуры только что неизвестным украден Священный Гаечный Ключ Ивана Помидорова. Патрульно-постовая служба и Особые отделы Всеобщего вооружения народа подняты по тревоге. Комиссар Всеобщей Безопасности Петров заявил, что, если до вечера ключ не будет найден, он готов сложить свои полномочия перед Великим панковским советом. Это пока все об инциденте на 16 часов панковского времени. А сейчас музыкальная пауза. «Секс Пистолз» – «Anarchy In The UK». Оставайтесь с нами. Мы будем держать вас в курсе событий».

***
      Сзади уже слышны были сирены. Погоня надвигалась. Ванька бежал хорошо знакомым ему маршрутом. «Где-то тут поворот на свалку, где-то тут я трахался в 82-м», – стучало в башке. «Ну вот, наконец-то. Бочки, бочки, где же машина с металлоломом? Ага, уже на погрузке!» Ваня не удержался, чтобы не взглянуть на часы с профилем Свина, растиражированные в миллионах экземрляров по его, Ванькиной, фотографии. Да, он все рассчитал правильно. 16.40. Темнеет. Предпоследняя машина. Теперь получше размахнуться – смог же он размахнуться тогда, обработанный дубинками, смог же проломить череп… «Звяк!» – сказал священный Гаечный Ключ, опустившись в кузов за секунды до опорожнения ковша с таким же металлическим хламом. «Ищите теперь иголку в стоге сена, педерасты!», – в сердцах обратился Ваня к своими революционным товарищам. – «Говорила вам моя бывшая – позолотить надобно. Не позолотили – теперь хер найдете!»
      «Ну, сейчас будет как в кино – где ты, Маринушка, – долгая погоня по улицам Панк… черт! Москвы!» Ваня выжал газ до упора. Его старенький джип «Сид Вишез» третьей модели рванул, распугивая панкобрят, толкавшихся на краю свалки в поисках импортной жвачки. Грязь полетела в юных ирокезов. Ваня помахал им рукой и улыбнулся: «А ведь кино, пожалуй, придется переснимать. Конец, конечно слишком пендырный получился, но зато в полном соответствии с идеалами революции, о которых все позабыли на другой день после создания Комиссариата Всеобщей Безопасности…»

* Свин, он же Андрей Панов – лидер питерской панк-группы “Автоматические Удовлетворители”. Умер от перитонита в 1998 г.
** название реально существующего питерского зина

Перепечатка из зина «Ножи и вилки» (#9 2006, г. Санкт-Петербург)