Эту историю Юрка рассказал мне года два назад, как только они с женой вернулись из проведенного на Кавказе отпуска, но только вчера, когда мы пытались найти в моих книжных завалах зачитанного Маркузе (естественно юркиного), она получила продолжение, делающее ее интересной не только для нас троих.
Они поссорились в Пятигорске. Как и большинство их семейных сцен, эта была разыграна на пустом месте и при большом стечении народа. Юрке показалась кощунственной мысль о возезжании на Машук в вагончике фуникулера и он предложил своей жене, Ленке, подняться самим, по испещренному тропами пологому склону. Дело в том, что «мохнатой персидской шапкой» Машук мог показаться поэту лишь издали, с подножья Бештау или смотровых площадок в Пятигорске. У подножья, со стороны фуникулерной станции, это утопающий в хвое тупой угол градусов в 130, посмотришь, до спицы телетранслятора рукой подать. Не знаю, чем руководствовалась, соглашаясь, Ленка, может, ее просто достало стоять в очереди, но поднялись они метров на пятьдесят, прежде чем обнаружили, что ее шифоновая юбка насобирала на себя целый гербарий местного сухостоя. Устроив мужу разнос, Ленка стала ждать группу в экскурсионном автобусе, понятно, что для Юрки там места уже не было.
     – И вот сижу я на корточках у фуникулерной будки, автобус с Ленкой уже минут пять, как отъехал, и мое сознание, занятое до сих пор собственной апологией, выраженной в перемножении, выявленных в процессе наблюдения, скорости вагончика и затраченного им времени, с выведением из известной гипотенузы фуникулерного каната катета интересующей нас вершины, стало обрабатывать менее абстрактные темы. Что барсетка с деньгами и документами уехала вместе с Ленкой. Что в карманах, в лучшем случае, наберется рублей двадцать. Что в Кисловодск, где мы уже около месяца снимали квартиру, можно попасть либо с экскурсионным автобусом (форма местного автостопа), тормознув его на выезде из города, либо зайцем на электричке. Что в любом случае, рассиживаться здесь, смысла не имело. Со стоянки так раз выруливал очередной «Икарус», с кричащим на подножке гидом. Обернувшись, я увидел тетку, тащившую к автобусу визжащего пацана лет четырех. У самой двери он вырвался и припустил в мою сторону. Я пошел на перехват…
     Меня высадили ближе к центру, где группа отправилась осматривать Ермоловские ванны. На часах было что-то около четырех, самое для меня время забраться на смотровую площадку и прикинуть пути отступления из города. Маневрируя в потоке измазанных шоколадом пацанов и стерегущих их теток, я понял, насколько устал этим городом, живущим смертью одного человека. Как это так, отдыхая на водах, не быть в Пятигорске? Гиды, что сегодня везут группу «по Лермонтовским местам», а завтра в Долину нарзанов, вовсю кликушествуют, выжимая избыток солей у минерализованной массы, не умеющей скорбеть, но готовой карабкаться, красться, замирать, и снова карабкаться на пути к окончательному оздоровлению. В унисон моим мыслям из окружившего молодняк плотного кольца родительских тел выскакивает камлающий старичок с «Зенитом»: «– Немецкие егеря из альпийской дивизии, при длительном подъеме, практиковали особый шаг с пятки на носок, с пятки на носок…», и вся эта ситцевая масса, разом, с пятки на носок, с пятки на носок… фюрер был бы в восторге. Подумалось, что при таком темпе, они попадают к месту дуэли всего минут через двадцать, не перестающие жевать и пить из пластика. Даже в окружении каменных грифов (почему-то со свернутыми шеями), они не оставят этого занятия, ожидая очередного розыгрыша гида. На их равнодушных лицах будет дремать, готовая проснуться от любой детской шалости, даже брошенного к монументу мороженого, улыбка.
     Как не странно, но ни теткам, ни их пацанам, тоже не понравится Пятигорск. На следующий год они снова наберут путевки на Медовые водопады, в Архыз, Тиберду, Чигет, Азау, Домбай, съездят в Нальчик, Ессентуки, Железноводск, но только не сюда. Пятигорску среди городов Кавказских минеральных вод предназначена роль Мавзолея Ленина в Москве: сходить надо, а то был рядом, а не зашел (не заехал), но никто, только за этим, ни в Москву, ни в Кавминводы не поедет. Лермонтовских паломников ждут Тарханы, сюда же попадают люди случайные (или вот случайно поссорившиеся) и уезжают, нет, не потрясенными, напуганными. Пятигорск построен на смерти и жив смертью. Окольцованный поросшими зеленкой вершинами этот город заполняет собой изрезанную серными источниками естественную котловину. Здесь поздно встает и рано садится солнце, любой брошенный взгляд, точно из ямы, упирается в ее сине-зеленые края. Очередной гид, на этот раз, помогающий себе мегафоном астматик, взялся цитировать, закупорившей дорогу группе, первый абзац из «Княжны Мери»: «– на запад пятиглавый Бешту синеет…, на север поднимается Машук…, а там, обратите внимание их сейчас не видно из-за высокой облачности, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее». Могила, как есть могила. Подобным образом убежденный, поднялся на гору Горячую, где располагалась, необходимая мне, смотровая площадка. Своим названием это место обязано термальным источникам, бившим из ее расщелин. Последние из них высохли пару столетий назад, и теперь, когда серная вода подается в галереи из скважин, Горячая перестала оправдывать свое название. Разве вот только в переносном смысле… Запах размоченных спичек буквально повис в воздухе, он «всегда здесь». Проходя очередную лестницу, засмотрелся на символ минеральных вод, скульптуру орла, терзающего нечто у своих ног. Замешкался, столкнулся (в этом городе люди именно сталкиваются, а не встречаются или, скажем, видятся) с замершим в «страшной» позе дембелем. Его форма была обшита белым кантом, которого хватило бы на средних размеров мумию, а дембельский шнур, исключительной сложности плетения, наверняка обошелся владельцу рублей двести. Он был «добрый малый», я одолжил ему пятерку и, пройдя рядом шагов десять, мы расстались почти друзьями.
     Я взобрался на гору, но мало что смог разглядеть. Пятигорск был съеден зеленью, тут и там ее прорывало многоэтажье санаторных корпусов, но сам город исчез. Надо было куда-то идти, уже начинало темнеть, вечер отбирал у окружающих меня предметов последние краски, принимаясь за очертания. Я стал спускаться, стараясь пристроиться хоть к какой-нибудь группе, плутая в каменных пролетах, наталкиваясь на одни и те же арки, площадки, лавочки, урны, уходя от них по одной лестнице, возвращался по другой. Терял время, и ничего не мог с этим поделать. Незаметно для себя перешел на бег, пробегая мимо бесконечности мемориальных досок. «Это место связанно с именем…» Остановился, настигнутый собственной тенью. «Это мое, МОЕ имя связанно этим местом!» Услышал себя, понял, что уже некоторое время мыслю вслух. Испугался до мурашек. Не помню, как вышел к зданию ресторации, да так и остался около, сев на пустующую лавочку. Рядом с собой увидел почти полную чебурашку минералки. Сделал глоток, другой. Ощущение того, что я пью концентрат чьих-то слез, заставило взглянуть на этикетку. Так и есть, Ессентуки № 17. Привычно хрустнула спина. А что я вообще пил кроме слез, чаще чужих, чем своих? Пробовал на вкус, представлялся себе этаким дегустатором соли, часто играя роль топора в чьих то руках, которые ни разу, ни единого разу не дрогнули. Чьим замыслом, чьей смертью я жил? За тем ли я жил? Для той ли цели родился? Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления… Шутил, ерничал, издевался, осталось ли что, не высмеянное мной? Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил, но что мне было жертвовать? Какая еще плата не взыскана с меня, теми, кто хранит мою жизнь, чьи слезы еще должны пролиться надо мной? Что нужно тебе, мертвый город?
     Эти или очень похожие на эти мысли крутились у меня в голове, затем ушли. Стало пусто и зябко. Накрапывал мелкий дождик, в небе сверкнуло. Поздновато собралось, осадки обещали еще на день. Я сидел, крутя в руках бутылку. Из-за деревьев донеслось неровное мужское пение, информирующее, что та, у которой «душа стара, а платье новое», таки не ждала солдата, затем показалась темная масса, распавшаяся на шесть силуэтов. В мерцающем круге света отделявшим мою лавочку от остального мира, силуэты превратились в дембелей, причем порядком набравшихся. Своего знакомца я узнал сразу. «Le chevalier des monts sauvages». Стоящая у моих ног бутылка выстелила в фонарный столб, чуть левее того, кто шел первым.
     Били меня не слабо, но довольно вяло, словно выполняя порядком надоевшую работу, которую скорее хотели закончить, а ведь один из них все еще пытался встать на ноги после правого хука, ему, кажется, помогали. Мне разбили бровь и отбили локти, спину и ребра я не подставлял, лучше пусть в голову, кость все-таки. На правой кисти сам выбил два пальца. Так что можно считать обошлось. Да, уже лежа на земле, увидел того дембеля, все это время, пока меня пинали, он стоял в стороне, глядя на осколки, а потом, когда моя ягодица погасила последний удар, покинул парк вместе со всеми.
     В Кисловодск я попал под утро, на здании почтамта как раз пробегало 04:00. Дверь в квартиру не была заперта. У телефона, сжавшись в комочек, спала Ленка.

     В тот вечер Маркузе так и не был найден, но в стопке бумаг, которые я уже год как не перебирал, оказалась подаренная мне фотография: заспанная Ленка на фоне цветочных часов, где желтыми циклофеями было выложено 16 июля 1998 года. Сколько же им тогда было? Обоим по 27 •

Даже после самоубийства
Остается немало.
Остается море и берег,
Рыбацкая сеть и соль.
Соль на теле, извлеченном из моря...
Джогоннатх Чокроборти