За окном, за которым и до меня многие глаза всасывали то туман, то ясное солнце, шла стройка. Сквозь бетонные рёбра будущих стен показывались, украдкой от инженеров, куски Иртыша и потрёпанный погоней за красивой жизнью безымянный посёлок. Нет, конечно, название у него было, но только зачем отделять себя от города – все свои, в том числе и горячая вода с набором прочих услуг. Так всегда; не буду учить тебя жизни: не поймёшь. Но потерять лицо в ухающей или скрипящей толпе – найти счастье. То самое – простое, человеческое.
     Обязательно высунутся поругать, прокашлять глотки: Как посмел? Борьба за личность! Предательство идеалов…
     А поставь их один на один с Матушкой – зовите следующего – нет васильвасильича, сдулся! Потому что как есть те «кто», так существуют извечно и те «кого», и «на ком». Без пошлости не обошлось, но ведь любую истину можно затереть, вытаскать по губам и сплюнуть под кровать. Чтобы было потом что придумать и восхититься: «Надо же, это знали и наши предки! Как всё в мире связано!» А когда пинал малолеток по подъездам и подрезал чужое – был глуп и юн. Теперь прозрел, понял и страстно хочет исправить мир. Ему для этого очень нужен портфель или, на худой конец, – замом на завод. И чтобы дача была. И жену прочь – стара, не вдохновляет. Глупо и обычно – вот что есть страшного в этой присказке.
     Да, это все была вводная к судьбе главного нашего героя – Башенного Крана.
     Железяка, говоришь? Напротив. Весьма удачный выбор. Даже вертушка на башке есть, а уж ручища-то... Нет. Ты не права. Солидный мужик. Наш. На таких всегда выезжаем: и тебе поднять, и поднести, и сломать, и качели, ежели приспичит, затеять можно. Только вот беда – рельсами ограничен. Ну так и не надо его никуда отпускать. Незачем ему много видеть – многого захочет.
     Взять меня. Жил у чёрта на куличках, развлекался, как умел… А теперь – думаю. Я, конечно, и раньше не тупым был, только вот и сейчас себя шибко умным не ощущаю. Правда хочу – неприлично. А теперь представь, если этого захочет Башенный Кран? То-то будет звонкий смех и грохот. Он ведь натура тонкая и хрупкая. Одни кости да голова огромнейшая. А это сочетание смертельно. Не объяснишь же ему, что нельзя напрямую пользовать свои возможности – думать надо. До тех пор, пока тебе голову не подкорректируют. И будешь удовлетворяться одним «и всё-таки я мог».
     Всё потому, что жил он не по-людски: сознание обрёл уже взрослым, на работе, и с мозгами типа «Мухаммаджон Газизович» в голове. Причём мозги эти жили своей интересной жизнью – перечили, глушили душевные перекаты, а вечером уходили пить. Сам Кран постоянно ощущал потребность в щекочущем кабеле, от которого желудок урчал и заставлял бешено перебирать шкивами и тросами. А вечером, когда прекращалась возня по десятиметровым рельсам и только вертушка на голове не переставала исподтишка следить за ветром, нервы Крана подёргивались под гнётом висящего на них крюка с жестоко забытым и жутко тяжёлым от ссохшегося раствора коробом. Такое длинное предложение мало кто съест разом, а Кран тем более так не мог думать.
     Он мог только чувствовать и исполнять. Потому и стоял, уткнувшись в стену. Думал бы – расстроился, что в углу, а не с видом на берег. Хотя… кто его знает – молчит, терпит, а потом разберут, кинут под бетонный забор и никто, ни один не опомнится. Мол, братцы, что творим! Это ведь Кран Башенный, мы с ним столько отгрохали, у него же ещё душа кипит!
     Ну, нет! Каждую железяку слушать некогда. У нас прогресс. Догоним Америку, посмотрим. Может, тогда и на компромисс пойдем. А пока нельзя. Разумные твари на местах голодают.
     Зачем? Самый подлый вопрос. Крану в этом плане повезло – для него есть только «каким образом?» Но чего у тварей со стационарной думалкой не отнять, так это то, что вот я сейчас поставлю точку, и ни с кем эта рабская машина больше и словом не перебросится •