Повсеместность планируемых действий не исчезла с пятилетками в СССР, она просто мимикрировала. Контроль над человеком – узником современной цивилизации – только усилился: теперь не обязательно следить за человеком, чтобы узнать о нем все...

     В V веке до нашей эры, когда народ Афин собирался на площади послушать речи софистов, вряд ли кому бы пришло в голову, что умным быть глупо. Демокрит, промотавший состояние отца ради расширения кругозора, был прощён своими согражданами за стремление к знаниям и написанную книгу. Современная массовая культура задаёт иное понимание человека. Она провозглашает, что каждый стоит столько, сколько зарабатывает. Что до ума, то последний скорее вредит достижению целей, которые этой культурой поставлены, поскольку теперь вовсе не нужно познание нового. Человек может вполне довольствоваться мыслью как тавтологией. Да и то правда, что когда изо дня в день всё повторяется, то и задумываться, собственно, не о чем, ибо на все имеются отработанные схемы. Схемы эти как раз и продиктованы человеку культурой, выросшей на идеалах Просвещения. Идеалы эти провозглашали свободу мысли, оборотной стороной которой, как ни странно, стала её, сводободы мысли, тавтологичность. Читай, несвобода.
     Сейчас путь человека в науке пролегает через отречение от смысла. Ученый эволюционировал в research-worker`а. Ему теперь не надо рвать на себе волосы, докапываться до истины, не нужно нести свет знания остальным. Единственное, что от ученого требуется сейчас – это, ограничиваясь условиями договора, сидеть в каком-нибудь НИИ и выдавать необходимый по плану результат в установленные сроки. И к тому же знать (осознание-то уже ни к чему), что точно так же в других НИИ сидят ещё миллионы учёных. Занимаются научно-исследовательской работой положенные по графику 8 часов в день с перерывом на обед, и также технично выполняют открытия, запланированные на годы вперёд. И знать ещё, пожалуй, что в расположенном неподалёку супермаркете также работают люди, выполняющие свой план: им необходимо продать товар, который не должен успеть испортиться, в противном случае они понесут материальную ответственность. И то же самое творится в миллионах других супермаркетов. А в проезжающем за окнами трамвае находится человек, который продает билеты, и, что интересно, тоже продает по плану. И в миллионах других трамваев едут точно такие же люди, продающие такие же точно билеты. И так повсюду.
     Повсеместность планируемых действий не исчезла с пятилетками в СССР, она просто мимикрировала. Контроль над человеком – узником современной цивилизации – только усилился: теперь не обязательно следить за человеком, чтобы узнать о нем все. Общество Шерлока Холмса себя изжило, на смену ему пришло общество, технологически продвинутое и технологически же обречённое. Пользуясь кредитными картами при оплате счетов, человек вовсе не защищён от контроля со стороны (просто круг контролирующих сузился до тех, «кому надо»). Когда он отправляет электронное письмо со своего ящика, он не может быть уверен, что прочитает его только адресат. Даже если оба ящика защищены паролем. То же самое касается и мобильной связи, и домофона и прочих благ цивилизации, которые контроль этот делают лишь проще и экономичнее.
     Система, выросшая на идеалах Просвещения, есть система тоталитарная: каждое действие человека строго регламентировано, и отступить от определённой схемы – стать маргиналом. Всё, что конфликтует с системой, устраняется (в лучшем случае, репрессируется). Технологическая цивилизация, ставшая следствием Просвещения, конструирует образ современного человека, продвигает его всеми возможными способами. Одним из самых действенных является реклама, репрезентирующая идеального человека современности, который якобы всем своим бытием является уникальным и исключительным, единственным в своём роде.
     Если обратиться непосредственно к рекламным роликам, то перед нами предстанет образ идеального современного человека, который обладает следующими чертами: 1) он, прежде всего, ценит время, тратит его по минимуму на приготовление и употребление пищи (используя полуфабрикаты и готовые к употреблению продукты), домашние заботы (поручая их бытовой технике), 2) такой человек является мобильным (начиная от звонков с сотового телефона, кредитки, заканчивая вызовом такси в любой момент в любое место), и, что немаловажно, 3) этот человек стоит в центре оборота денежных средств (либо вкладывает их во все перечисленное, ибо получает от этого доход). Получается, что реклама, создающая образ идеального человека, создаёт двойника видимого мира [притом, весьма реального – его образ объективно влияет на поведение людей, служит социальным эталоном, запускает механизмы подражания и самоидентификации, включается в социальный «обмен веществ» – прим.ред.] и предлагает определённую схему действий, провозглашая: «Приобретите это!» (с намёком: «И будете как Боги»). Но вся уникальность предложения рассыпается, если вспомнить о том, что таких людей миллионы. И все действуют по схеме, как роботы покупая окутанные рекламой, мифами третьего порядка, «необходимые» вещи. Реклама играет на стремлении к индивидуализации с одной стороны («этот товар только для Вас!») и на стремлении к подражанию – с другой («так делают все!»)
     Идеал Просвещения – система, из которой вытекает всё и вся. Тоталитарная система. И система эта ориентирована на прогресс. Смыслом и целью прогресса изначально было дарование человеку власти над природой. Вместо этого сам человек оказался пойман в силки прогресса и превращён в «одного из» – во взаимозаменяемый элемент общества. Но «общество» – отвлеченное понятие, за «обществом» стоят совершенно конкретные люди, диктующие правила игры и контролирующие их соблюдение Вот и получается, что власть человека над природой закономерно оборачивается властью человека над человеком.
     Единичный человек сам по себе ничто. Человек Единообразный же (Homo uniformis) как типичный общественный элемент имеет будущее. Более того, он это самое будущее и есть. Ценость такому человеку придает вовсе не его уникальность или самобытность, а то, какую пользу он может принести обществу. И к кому ему, соответственно, следует примкнуть. Один в поле не воин.
     Таким образом, из тоталитарности и омассовления очень естественно мы получили утилитаризм. Всё изначально сводимо к полезности. Она, будучи применена последовательно, отсекает «ненужные» и «формальные» виды искусства, философию, фундаментальную науку, благотворительность – всю деятельность, не приносящую непосредственно видимой пользы в четко установленные сроки. Шаг влево, шаг вправо в этой машине недопустимы, и выбор вроде «соучастие» или «не у дел» оказывается сделанным заранее. Кем-то. Но, несмотря на это, ощущение выбора, сделанного самостоятельно, – основа чувства собственного достоинства, и человек до сих пор верит в свою свободу выбирать.
     Каждый верит в такой выбор, пусть кто-то реже, кто-то чаще, кто-то всего лишь единожды, но все-таки поддаётся этому самообману. Схема работает. И чем больше человеку предоставляется возможности выбирать, тем, на самом деле, меньше свободы в свершении этого выбора ему оставляют. Ему как бы говорят, что именно является «хорошим», и он видит, что этого «хорошего» много. Исходя из этого, ему остается уже только выбирать, а не заглядывать куда-то за рамки предложенного. Притом предоставляемый выбор является столь же контролируемым и планируемым, как и все последующие действия человека.
     Власть над обманутым и самообманывающимся обществом находится в руках экономически сильного. Самое страшное насилие – экономическое. Система, не позиционирующая себя как национал-социализм или коммунизм, может быть ничуть не менее тоталитарной. Так даже проще обманывать массы – нет необходимости создавать искусственную мифологию, звать в светлое будущее. Системе достаточно только исполнителей и администраторов, а автономно-асоциальные элементы, не удовлетворяющие принципам системы, из неё естественным образом исключаются. Жестокость человека к человеку оправдывается экономическим и политическим здравым смыслом, табуирующим эмоции, надевающим на них смирительную рубашку. Это та самая рубашка, из народной сказки, которую описал в свое время Сёрен Кьеркегор: нить её прядётся среди слёз, ткань отбеливается слезами, шьётся рубашка в слезах, но она и защищает лучше, чем сталь и железо. Только защищает она от «неправильных шагов», от того, чтобы вдруг не пошатнуть своими действиями систему, рубашка эта удерживает от того, чтобы не выйти за рамки системной адекватности. И ненависть за это к себе самому обрушивается на других.
     Воистину лучшее рабство есть рабство, которое люди придумали себе сами. Рационально организованное естественно работающее рабство, вроде того, что в фильме фон Триера.
     Потребность противостоять насаждаемому извне оборачивается контролем индивидуального сознания, которое необходимо связано с сознанием массовым, им сформировано и укоренено. И каждый человек является, по сути, всего лишь существом, воспроизводящим схему, точнее множество схем, которые заранее для него сформированы, действия в рамках которых заданы и сформулированы в виде алгоритмов. Каждая схема начинается с разграничения областей «можно» и «нельзя». В такие же или в аналогичные игры играли родители, бабушки и дедушки ныне живущих.
     Идеалы Просвещения, вроде права на жизнь, на личную свободу, на свободу слова, печати, публичных выступлений, парадоксальным образом оборачиваются почти тотальным контролем над человеком. Человек каким-то ужасающе естественным образом делается не только несвободен в смысле ограничений на какие-то действия, но даже активно к определённым действиям принуждаем.
     Являясь частью общества как системы, человек совершенно вопреки идеалам Просвещения становится не индивидуальностью (хотя, конечно, СМИ, являющиеся, наряду с деньгами, кровью этого общественного организма, декларируют его таковым), а чем-то вроде звена конвейера. Не более того. Притом звена, которое с лёгкостью может быть заменено на другое такое же – никто не заметит, кроме соседних звеньев. И схема работает. Она будет продолжать работать из поколения в поколение. Гоббсовский Левиафан нашёл-таки себя в современности, только вот тот, кто в нём должен был быть сюзереном, единственным судьёй и истолкователем божьих слов, подобно Аврааму в его семье, на деле стал притязающим на роль самого Бога, в руках которого, как предполагается, власть как над человеком, так и над природой; а также провиденциализм (в форме сухого плана и схемы). И незнание естественного закона (закона производства-потребления) также, как в Левиафане, ни для кого не может служить оправданием. Проблема в том, что сам Левиафан, как царь над всеми сынами гордости, теперь лишен такой своей обязанности, как создание и поддержание состояния блага народа. Обладающий властью практически неограниченной, Человек Господствующий, теперь имеет своей целью только власть и поклоняется ей же.
     Золотое правило нравственности «не делай другим того, что ты считал бы неразумным со стороны других по отношению к тебе самому» в таких условиях не работает, поскольку Самость и Другость полностью разотождествлены и собственные интересы полагаются значимее иных. Другой сделался ничтожен. Начало этого разотождествления заложено Просвещением, мораль которого оборачивается отсутствием морали, нормы – отсутствием норм, идеалы – отрицанием идеалов. Такая система обречена. А рухнет она тогда, когда Другой станет значимым и ценным не только как экономический объект. Это не будет означать отказа от самого себя, скорее, это станет обретением себя как субъекта и индивидуальности. Основная же проблема заключается в том, что пока существуют отношения господства, это невозможно. Пока существует экономическое превосходство, существуют отношения господства. А экономическое неравенство является одним из необходимых следствий прогресса. Прогресса как результата Просвещения. Схема работает •