Их было трое. Двое мужчин и одна женщина в тесной комнате малосемейки. Комната была меблирована письменным столом и раскладным диваном. Любому заглянувшему сюда в отсутствие хозяев, она показалась бы просторной, несмотря на то, что диван уже давно не складывался (днем постель скатывалась валиком), а баррикады книг, которым были отданы не только стены, но и пол, запутывали маршрут между двумя описанными предметами самым неподходящим для ног образом. Причина такого обмана зрения и психики скрывалась, скорее всего, в том же столе и диване. Эти вещи были не столь безразличны к присутствию человека, как скажем, книжная полка или расчлененный платяной шкаф, элементы которого, как-то боковая стенка с крючьями и зеркальная дверь, стояли у одной из стен. Будучи не заняты, они распространяли по квартире набегающие друг на друга волны одиночества и пустоты. Одному здесь приходилось бы все время кого-нибудь ждать, а вот втроем было уже тесно. Из этой тесноты и уходила собирающая в спортивную сумку вещи женщина. Один из мужчин, ее муж, лежал на диване облокотясь на свернутый валиком матрас, другой сидел за столом и листал подобранную с пола книгу.
     – История, говорю я тебе, сказал лежащий, обращаясь к другому, не только умерла, она никогда не рождалась. В смысле не рождалась наукой. И не надо говорить мне о Валлерстайне. История имеет дело с разовыми, уникальными фактами, фиксация которых еще не есть история – а лишь хроника, репортерский всеархив с удивительной способностью подтверждать гипотезы. Любые гипотезы. Этого крошева уже поели – и промысел божий и гумилевская пассионарность. Да появись сколько-нибудь связная уфологическая концепция – ей у нас тоже не дадут умереть. Как не может претендовать на статус истории фиксация фактов, так и их описание тоже еще не история. Совмещенные в пространстве и времени события не могут нести в себе закономерности вследствие их разовости и множественности. Описание, рассказ о событии – лишь вид исторического источника, наррация, но еще не история. Что скажешь?
     Другой пожал плечами и отложил в сторону книгу.
     – И правильно делаешь, что молчишь, – продолжил лежащий. Чтобы описанию истории стать историей, оно должно подняться над эмпирическим материалом и строится не из событийного ряда, а вокруг «идеи истории». Старик Коллингвуд был в тысячу раз прав, считая что, упорядочить событийный хаос истории можно только при помощи гениальной догадки, озарения, имеющих личностно-значимый характер для создателей. Вспомни бичующего Гесиода, перенесшего на историю внутреннюю драму брошенного всеми старика. Он первым возвестил миру идею регресса. Августин, такой же мытарь и босота, увидел в своем жизненном пути путь человечества, идущего от греха к Богу. Бухгалтер Тойнби набросал план «Постижения истории» в антракте на оперной программке. Гумилев сделал исторической ненависть к собственной матери...
     Женщина положила в сумку последний сверток и замерла у двери. Окинув последним взглядом комнату, повернулась спиной к мужу и тому, другому, застегнула плащ. Взяв сумку, тихо вышла. Мужчины никак не отреагировали на ее уход, только сидящий за столом обернулся, скорее рефлекторно, чем осмысленно, на вызванное дверью движение воздуха. Лежащий еще некоторое время говорил, срывая с потолочных изъянов предложение за предложением. Другой не перебивал, листая новую книгу. Все это он уже здесь слышал и здесь же читал, но вмешаться в разговор дивана со столом можно было только разместившись с лежащим рядом или вообще согнав его с застеленной трибуны. А ведь ни того ни другого ему не хотелось. Прошло что-то около часа. Затем другой встал, потянувшись, развел в стороны руки, и, хлопнул лежащего по колену. Взяв со стола книгу, которую смотрел первой, он вышел.
     На улице, была обычная для октября мелкая морось. Влага, ударив в лицо, ослепила, вышедшего из подъездной духоты мужчину, и он сперва поднял воротник пальто, а уже потом глаза. Во дворе, в шагах десяти от подъезда, пристроив на углу детской песочницы спортивную сумку, его ждала женщина •