Евгений Гришковец – поэт новой эпохи. Поэт разговорного жанра. Поэт эпохи утомленных горожан. Эпохи имиджмейкеров, промоушена и массмедиа. Времени усталости от перенасыщенных культурных текстов, постмодерна и герменевтики. Времени ностальгии по апостольской простоте. Мода на Гришковца в столицах закономерна – если бы Гришковца не было, его стоило бы выдумать.
    За несколько лет пьесы Гришковца принесли ему несчетное количество всевозможных фестивальных наград и премий (включая театральную «Золотую маску» и литературного «Антибукера»), его театр «Школа современой пьесы» сделался явлением без преувеличения культовым.
    После Леонида Филатова в жанре «моноспектакль» наметился отчетливый застой. «Театр одного актера» достаточно долго не торопился явить миру нового гения. Вплоть до прихода Гришковца.
    Гришковец – гений монологической пьесы. Он целен как брусок. Он говорит как пишет и пишет как говорит.
    «Тыщщи самолетов летят… А в морях тыщщи кораблей, сотни подводных лодок… Поезда едут, железнодорожники на своих локомотивах туда-обратно… сотни пожарных сейчас тушат пожары, прямо сейчас… где-то наверняка тонет какой-нибудь корабль, сейчас тонет. И не от того тонет, что плохой корабль, а оттого, что сильно до фига стало кораблей. И он тонет. Может быть небольшой, может быть просто какая-нибудь лодка с тремя туземцами, а может быть, огромный лайнер, но прямо сейчас. Бессмысленно об это думать все время, зато можно почувствовать. Но это ведь так сложно – почувствовать…»
    В «ОдноврЕмЕно» поднимается тема противостояния ума и чувств. Тема, исторически восходящая аж к Сократу (вернее вложенная в его уста учеником, Платоном). Он, Гришковец, и есть современный аналог Сократа – образ обремененного семьей небогатого философа, пробуждающего мысль посредством мирной беседы, вертится в голове при просмотре пьес. Монологи Евгения Гришковца оставляют ощущение именно беседы. Автор задается вопросом, отвечает на воображаемые возражения зрителя, предвосхищает вопрос, задается следующим. Поток двух сознаний – автора и зрителя. Разговор по душам. Исповедь.
    Итак, про «понять» и «чувствовать». Вернее, про то, как автор-исполнитель это транслирует. Гришковец не предается, как можно было бы ожидать от «философа», отвлеченной «рефлексии на тему». Просто перенести на сцену кафедру было бы слишком просто. Это не было бы интересно зрителю. В театре так попросту не принято.
    Гришковец, если и философ, то философ именно популярный (от лат. «народный») – вместо философствования ex cathedra он иллюстрирует «нутряное» свое видение проблемы. Средствами актера. Средствами режиссера. Средствами драматурга. Он вдохновляет на размышления, а не мыслит за нас. Он напоминает о том, что нам с детства знакомо, но о чем мы уже и забыли как задумываться. И это формирует на маленькой, нарочито «сжатой» сцене редкую атмосферу доверия.
    Рассказывая о своем кемеровском детстве, Гришковец явно играет на ностальгических струнах. Он использует образы, известные нам с детства, и образы эти транслируются к нам будто машиной времени непередаваемой актерской мимикой и речью. Использует он эти образы не для того, чтоб заставить зрителя задумался или, того хуже, облагородить его. Гришковец выше подобных потуг. Он в этом смысле стопроцентно постмодерничен.
    В нем, в Гришковце, нету ни грана мессианского. И этим он интересен. Зритель устал от спасителей-политиков. Пресыщен харизмами эстрадных артистов. Совершенно нехаризматический Гришковец на таком фоне просто не мог не стать знаковой фигурой.
    Мне он сильно напоминает другого выходца из провинции – Юрия Шевчука. Есть у них двоих нечто общее. «Свойскость-в-доску». Может быть это их способность к здоровой такой самоиронии. Всегдашняя готовность постебаться над собою. И это подкупает. Выгодно оттеняет их пафос. Тонущих в «Собаке» матросов русско-японской. Торчащий в «ОдноврЕмЕнно» из глины на раскопе историков ботинок немецкого солдата. Ботинок со шнурками, завязанными бантиком. «Завязанными именно так, как это делаю я». И этому нельзя не верить.
    По поводу самоиронии: не идут из головы живые пантомимические картины матросов, какими их когда-то увидел новобранец Гришковец – оттопыренные уши под бескозыркой, ленточка в зубах, «романтический» взгляд на фотокарточке.
    Гришковец зовет зрителя быть проще и чище. Он словно демонстрирует истину принципа «будь проще и люди к тебе потянутся». И при этом он умудряется не опускаться до вульгарности. Грязь к нему будто и не пристает. На святость, упаси господи, он тоже не претендует. Претензия вообще чужда его манере. Он – будто Толстой – не стесняется раздеться до трусов или выругаться там, где это оправдано художественной задачей. Там, где это помогает почувствовать .
    И такому Гришковцу поневоле веришь •

Омск, 23 августа 2005