«Мода» и «стиль». Как соотносятся эти понятия? Кто они? Сестра и брат, или две противоположности, одна из которых неизбежно травит другую? Или же их соотносимость есть лишь пошлая фантазия автора этих строк? Остепененные умники от культурологии и их менее весомые в научном отношении апологеты от «истории повседневности» с перекошенными от своей значимости лицами говорят об этом. Еще большее количество «гламурных» журнальчиков и малобюджетных телепередач рассуждают об этом. Те же передачки, но с бюджетом побольше, уже не рассуждают, но устами телегуру поучают и пророчат. Позволим себе и мы поразмышлять о связи этих понятий, а равно – и их ушедших «в народ» производных – «модный» и «стильный».
      Обратимся к каноническому толкованию:
«Мода – совокупность вкусов и взглядов, господствующих в определенной общественной среде в определенное, обычно непродолжительное, время (курсив мой – Ю.К)».
«Стиль – общность художественных приемов, характерных для какой-нибудь области культуры, школы, направления в искусстве». Cловарь Ожегова.
      Было бы чересчур смелым сравнивать эти определения в чистом виде. Но даже здесь подчеркнута кратковременость, эфемерность моды, сколь бы часто она не самореанимировалась. Тогда как стиль и его существование в социальном пространстве никакими временными рамками не ограничивается. «Вкусы и взгляды» обнаруженные в определении моды чаще всего предполагают пассивную, созерцательную позицию, тогда как «художественные приемы» стиля более отражают позицию активную, позицию творца.
     Сложно оспаривать первичность стиля по отношению к моде. Стиль конкретного человека предшествует моде на созданное им. Стиль Адольфа Гитлера содержал в себе такой броский элемент как короткие усы. Сами по себе они были лишь частью образа, но с ростом популярности фюрера, некоторая часть мужского населения рейха начинает отращивать что-то подобное. Возникает мода на усы «как у фюрера». С гибелью Третьего рейха и его вождя модным у немцев становится самобичевание и показной антифашизм, усы как у фюрера забыты, но навеки остались частью неповторимого образа Адольфа. Кстати об антифашизме: нынешний – он является показным и неискренним, во многом именно потому, что стал моден. Те, для кого естественно отрицание тоталитаризма в любой его форме, не дожидаются крушения режима, но борются с ним. Не меняют модные усы старого пророка на модную шляпу нового. Именно они зачастую и являются подлинными создателями того или иного стиля, или же влиятельными хранителями наследия его основателей.
      Роль хранителя в данном случае бывает не менее важна, чем роль творца. Так своими новациями в живописи школы французского дворянского классицизма Клод Лоран предвосхитил неподражаемую флеричность акварелей столпа европейского романтизма Жана-Батиста Франсуа Потера и многочисленных его последователей. Но кто бы вспомнил сегодня о Лоране, если бы не Антуан Ватто, чье бережное отношение к работам великого мастера помноженное на собственный талант позволяет нам любоваться бессмертными пейзажами Лорана и по сей день! Они доносят до нас неповторимость Франции XVII-XVIII столетия.
      Что в моде? Дуня Кукушкина из конотопского дома моделей ничего не добавит к образу Жизель Бундхен. Через сто лет останется одна Жизель, и ее стиль переживет то, что она рекламировала, символом моды на что стала.
     Увлечение модой, следование ей зачастую сопряжено для «модника» с большими трудностями финансового, идеологического, метеорологического и проч. характеров. Так ношение модной у эскимосов меховой шапки «кекунто» в условиях пустыни Гоби будет выглядеть для туриста-канадца смешным. Он сменит ее на удобную защищающую голову шляпу-афганку. От этого «кекунто» не перестанет быть популярной на Аляске, но для этого конкретного туриста в этих конкретных условиях она неактуальна. Он подчинит требования моды здравому смыслу. Человек же, для которого «кекунто» является частью его стиля, демонстрирующего какие-то внутренние жизненные установки, иллюстрирующего исповедуемые им идеалы, ни в какую жару не променяет ее ни на что. То же и с холодом, дождем, снегом.
      Мода – раба господствующей в данной местности идеологии. Флюгер общественного мнения. И это не удивительно, ведь нередко мода формируется под влиянием идеологических установок. Неотъемлемыми составляющими и той и другой являются такие общественные существительные и прилагательные как толпа, тотальность, безвольность. Сегодня в век господства телевидения и радио добиваться формирования нужного представления о том, что модно, а что нет, несложно.
      Одним из наиболее сомнительных «достижений» демократии является усреднение общественного вкуса. Я ни в коем случае не берусь утверждать, что в государствах с формой правления типа абсолютная монархия или теократия общественные предпочтения, вкусы выше, нежели в демократических. Однако сословные ограничения явно затрудняют распространение клошаро-ублюдочных манифестаций дурновкусия. Согласитесь достаточно сложно представить Францию XVI века, в которой безвкусно одетый сомнительный тип из ложи парижского театра противным голосом читает дурные стишки о том, как прекрасно дегтярное мыло, или указ, оглашенный во всех городах королевства, постановляющий издание огромным тиражом книжонок Дуни Донцовой. Безусловно, дурной вкус существовал всегда, и далеко не всяк крестьянин слыхал о Вольтере во времена Вольтера, но низшие слои общества в силу своих возможностей всячески стремились копировать стиль слоев высших. И тут я не пытаюсь доказать, что «аристократия крови» – абсолют вкуса, творец неповторимого стиля или что-нибудь в таком роде. Однако эпоха ее господства, мнится мне, – эпоха редкого баланса между напыщенностью и рациональностью, распущенностью и интеллектом, простотой и величием.
      Но вот громыхнули революции и аристократия исчезает. «Аристократию крови» окончательно похоронила первая мировая война. «Аристократию духа» спалили в горниле второй, заморозили на ледниках сталинских репрессий и «холодной войны». В результате имеем то, что имеем. А имеем мы новую элиту, состоящую в основном из средних людей. Портрет такого «среднего человека» создал великий испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет.
      Ортега выделяет две черты массового человека в массовом обществе. Эти две черты – беспрепятственный рост жизненных запросов и, следовательно, безудержная экспансия собственной натуры и, второе, врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему жизнь. Обе эти черты рисуют весьма характерный душевный склад. Определенный Ортегой как «склад избалованного ребенка». Малокультурность этого ребенка это полбеды. Следствием малокультурности делается массовая безыдейность. Всякая идея, порожденная «массовым сознанием», есть «псевдоидея».

     Самое негативное влияние оказывается на неокрепшие мозги среднего провинциального потребителя перманентными непонятно (или наоборот, слишком понятно) откуда берущимися рейтингами модного и немодного. Причем существование этих рейтингов не зависит от потребляемого продукта. Главное чтобы продукт этот пользовался маломальским спросом. Именно этот контингент обеспечивает тиражи коэльям и глянцевой макулатуре, аншлаги попсовым зверям и псевдооперным дарованиям, платит бешеные деньги за посещение вернисажей и выставок никасов сафроновых и жует попкорн на сиквелах очень страшного кино, американского пирога и прочая. Чужие сны мэйд ин Fabrika Grioz...
      Зачастую несчастные, безропотно внемлющие гласу масс-медиа даже отчета не отдают себе в количестве «лажи», которая преподносится им как самая свежая «волна». Причем, если в столицах хотя бы существует некий небесспорный и тоже достаточно условный, но все-таки намек на элитарность части модных причуд и развлечений (закрытые выставки, авторские показы, ограниченные выпуски, VIP-мероприятия), на которых присутствуют и за которые щедро платят немногие обеспеченные, может и отличные от среднего человека, только количеством денег, а совсем даже не особым видением и пониманием авторского кинематографа, то в провинции модны футболка Nike и свадьба с лимузином. Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное. Кто не такой, как все, кто думает не так как все, рискует стать извергом. Ранний мир был разнокачественной смесью массы и независимых от нее. Сегодня он весь стал массой.
      Нормальна в этих условиях ситуация, когда мода подминает под себя человека с ярким стилем. Взять Булгакова – «Белой гвардией», «Собачьим сердцем», «Мастером» он навсегда вписал себя в историю мировой литературы. Но что это? В тридцатые годы он зондирует почву на предмет отношения Политбюро ВКП(б) и лично Сталина к идее создания о последнем хвалебного эпического произведения (которое, кстати, им и было написано – пьеса «Батум», прим. ред.) Мода на такие «шедевры» в те годы в СССР затмевает моду на бикини в 90-е. Мотивы, побудившие Михаила Афанасьевича обращаться к подобным формам самовыражения с годами теряют значение. Трусость, беспокойство за судьбу семьи, желание остаться и творить в СССР или что-либо другое – все это частности. Важен сам факт переориентации (пускай до конца и не свершившейся – вождь к пьесе отнесся довольно холодно) с неповторимого «булгаковского» протестанского стиля на стиль пролетарской оды, произошедший в его творчестве.
      Я постарался осветить лишь некоторые моменты взаимоотношений моды и стиля. Возможно, кому-то многое здесь покажется спорным, а кому-то и пустым. Третий укажет на то, что понятия эти лежат в уж слишком разных плоскостях и соотносить их то же самое, что соотносить танк и слона. Может быть. Но разве боевого слона военные историки не называют «танком периода античности»?
      Спасибо за внимание •