В 2003 году отмечалась столетняя годовщина рождения выдающегося философа и социолога ХХ века Теодора Визенгрунда Адорно, одного из основателей Франкфуртской школы. В ознаменование этого события магистрат Франкфурта-на-Майне установил Адорно памятник на площади перед университетом, носящей его имя. Автором памятника, обошедшегося жителям города в 200 тыс. евро стал наш соотечественник, живущий в Кельне, Вадим Захаров. Появление во Франкфурте, финансовом сердце Германии, памятника одному из наиболее влиятельных продолжателей марксистской традиции – событие весьма нетривиальное. Поэтому столь же нетривиальным оказался отобранный на конкурсе проект.
     Внешне памятник прост. Это кабинет мыслителя, заключённый в куб из органического стекла. Внутри шестиметровой «комнаты» на паркетном полу стоят антикварные кресло и письменный стол. На столе находятся рукописи, горящая настольная лампа и работающий метроном. Вокруг прозрачного кабинета выложен черно-белый мраморный лабиринт, ведущий к кабинету, у стеклянных стен которого написаны названия важнейших работ философа – «Негативная диалектика», «Эстетическая теория» и др.
     Вадим Захаров, объясняя смысл памятника Адорно, в котором сам Адорно отсутствует, высказался в том духе, что, мол, мыслитель уходит, а его идеи остаются. Начинать интерпретацию произведения искусства с возражения автору занятие неблагодарное, но, думается, что перед нами как раз тот случай, когда художник создал нечто большее, чем намеревался. Может быть причина этого в том, что попытка показать судьбу идей после смерти мыслителя, неизбежно ставит вопрос о их судьбе при его жизни.      Проблема «автор – последователи» всегда лежит в основе рефлексии над трудами и биографией каждого заметного мыслителя, но особую остроту она приобретает при анализе социально-философских идей. Интеллектуальные трибуналы – это, видимо, столь же естественная форма осмысления социально-философского наследия, как и создание научно-исследовательских институтов, занимающихся его изучением. Вопрос, в какой мере Карл Маркс несёт ответственность за то, что произошло в советской России, и был ли Фридрих Ницше предтечей нацизма, далёк от риторизма.
     Знакомство с обстоятельствами жизни Маркса оставляет впечатление о нём как о вполне симпатичном человеке, обременённом заботами о многочисленных детях, причём рождённых не только женой (теоретик мировой революции имел слабости, свойственные многим), при этом сложно отделаться от мысли, что в кабинетах людей, создавших ГУЛАГ, висел его портрет. Мы можем предполагать, что и Фридрих Ницше с высоты своего интеллекта с аристократическим презрением отнесся бы к Адольфу Гитлеру, но ведь известно, что создавая третий Рейх, Гитлер и его последователи во многом вдохновлялись ницшеанскими идеями.
      Франкфуртская школа, ставшая одним из главных философских событий ХХ века, в полной мере отразила в своей интеллектуальной и жизненной биографии весь драматизм отношения мыслителя и восторженных почитателей. Никто не предполагал в 1923 г., когда во Франкфурте бы основан Институт социальных исследований, что уже через несколько лет он превратиться в центр европейской леворадикальной мысли. Сотрудниками Института были, либо тесно с ним сотрудничали, Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Рихард Зорге, Вильгельм Райх, Эрих Фромм, Вальтер Беньямин, Юрген Хабермас. Приход нацистов к власти в Германии вынудил многих из них к многолетней эмиграции в Щвейцарию, Англию, США, что ещё больше способствовало распространению идей франкфуртцев.
      В США в 1947 году создаётся основополагающий труд Франкфуртской школы, написанный совместно М.Хоркхаймером и Т.Адорно «Диалектика Просвещения. Философские фрагменты». Журнал «Cosmopolitan», подводя итоги накануне смены столетий, включил её в число 100 наиболее значимых книг ХХ века (!)
      Именно франкфуртцы обнажили репрессивную сущность западной буржуазной цивилизации, показав, что насилие коренится не только во всех её общественных институтах, но и в ее мировоззренческой основе – в отношении человека к природе и самому себе. «Буржуазное» (рациональное) мышление первым своим актом онтологически породило насилие, которое воспроизводится в каждом социальном действии. Общественный и технический прогресс не несут освобождения, но лишь порождают всё более изощрённые формы угнетения, блокирующие уже не поступки, а мысли. Современное общество – общество людей, существующих только в одном измерении, которым даже в голову не приходит возможность иного.
      Когда в мире в 60 гг. наступает подъём левого движения, имена теоретиков Франкфуртской школы звучат на молодёжных собраниях едва ли не чаще имен Маркса и Гевары. Настоящим интеллектуальным кумиром Новых левых становится Герберт Маркузе, писавший доступнее и эпатажнее старших своих товарищей, к тому же, слывший одним из идеологов «сексуальной революции». Знание цитат из «Эроса и цивилизации» и «Одномерного человека» стало признаком любого «политически продвинутого» (что значило тогда «продвинутого» вообще) молодого человека 60-х. Аббревиатура «МММ», популярная в эти годы, означает «Маркс, Мао, Маркузе».
      Однако Хоркхаймер и Адорно, для которых насилие, породившее буржуазное общество, было неприемлемо в любой форме, были ошеломлены его размахом на улице и недвусмысленно отмежевались от всех проявлений экстремизма. Адорно в 1969 году даже заявил, что «критическая теория в том виде, как она создавалась в Институте социальных исследований во Франкфурте, никогда не развивалась в связи с возможностью ее применения и вовсе не подчинялась критерию применимости». В результате молодые радикалы объявили его «контрреволюционером» и фактически вынудили покинуть пост директора института.
      Маркузе в отличие от Хоркхаймера и Адорно с воодушевлением поддержал новое левое движение, однако оценивая очень осторожно свой вклад в его развитие. Он категорически отказался видеть себя в роли духовного лидера, осознавая, что проделанный им академический анализ также далёк от политической ситуации, как и его призыв эротизировать отношения к действительности, как условие социального освобождения, от движения за легализацию порнографии и сексуально-наркотических экспериментов. В одном из интервью Маркузе отметил: «Я ощущаю свою солидарность с движением возмущенных студентов, но я ни в коей мере не являюсь их рупором. Это пресса и реклама присвоили мне такой титул и превратили мои идеи в ходкий товар... Но, как я полагаю, лишь очень немногие студенты читали хоть что-нибудь из мною написанного».
      Эти слова оказались недалеки от действительности. В 70 гг. Герберт Маркузе был приглашён посетить одну из левых коммун Западного Берлина, исповедовавшую идею свободной любви, и был ошарашен тем, что там увидел. Потрясённый философ заявил прессе, что это не имеет никакого отношения к его идеям. Любвеобильные коммунары ответили бывшему кумиру уже знакомым обвинением в контрреволюционности с забавной формулировкой. Потеря Маркузе революционности объяснялась угасанием половой функции в силу его возраста.
      Столь разная идейная и политическая судьба философов Франкфуртской школы, приведшая всё же к одним результатам, демонстрирует общую для всего развития философии закономерность: мыслитель и политик образуют два разных типа личности. Если первый погружён в себя, то второй обращён вовне. Поэтому мыслитель не может воплотить свои идеи. Вспомним Платона, обе попытки которого построить идеальное государство закончились плачевно*. Да и Маркса дорожка, протоптанная в ворсе ковра, по которому тот, размышляя в кабинете, расхаживал из угла в угол, характеризует лучше, чем деятельность в первом Интернационале.
      Вадиму Захарову, создавая памятник Теодору Адорно, удалось отразить главное противоречие в отношениях творческого человека с миром. Каждый мыслитель находится в своём отгороженном от реальности «аквариуме», он рассматривает реальность сквозь стеклянные стены и изредка выбрасывает в неё свои творения, которые чаще всего непонятны для окружающих. Или понятны иначе, отлично от того, как их мыслил автор. Философ живёт в своём мире, метроном в этом мире размеренно отсчитывает своё время. Смысл, столь очевидный автору за письменным столом, покинув его пределы, обретает черты эзотеричности, требующие к себе медленного и вдумчивого отношения. И тот, кто проходит лабиринт постижения философа оказывается рядом с «миром идей», от которого его отделяет лишь тонкая прозрачная стена. А лабиринт теперь оказывается между ним и реальностью.
      Радикальный политик и радикально мыслящий философ не есть одно и тоже. Между радикальностью решений и радикальностью идеи, которая привела к этим решениям, лежит принципиальная и, по-видимому, неустранимая пропасть •