Кучковский Павел

 

“ЭРОС И ЦИВИЛИЗАЦИЯ”.

 

Ну и что же может сказать Павел Кучковский?

Было бы очень здорово, если бы достопочтенный автор изложил свои идеи в 10 раз меньшем объёме страниц. Я бы с огромным удовольствием поаплодировал ему выразись он на 26 страницах. Да, чтение философской литературы – адский труд. Понятно, что у каждого мыслителя в его произведениях содержится доля истины, и поэтому ум сразу же начинает искать её там. Чтение работ Маркузе весьма полезно. Сначала текст просто шокирует и нет слов от изумления. Потом возникает желание поспорить с автором, и начинаешь пытаться найти опровержение в самом произведении. Затем задаёшь себе вопрос: А может быть он всё – таки прав? И в конце возвращаешься к своей изначальной позиции, но уже прояснённой благодаря внутреннему диалогу с Маркузе. Это правильно, конечно, без такого тщательно разбора происходящего в окружающем пространстве, невольно остаёшься “слепцом” или “одноглазым”. Объяснительная модель, предложенная данным философом сильно похожа на правду, пугающее близка к действительности.

Очень серьёзная работа. Это довольно сухой трезвый анализ происходящего в мире. Здесь вскрываются механизмы организации общества построенного на насилии и отсутствии подлинной свободы. Интересен вопрос: А нужна ли она – эта свобода? Ведь именно принуждение и несвобода является ценой культурного прогресса и свободы. Человечество находится в сетях, в ловушке у ВРЕМЕНИ. Люди в основном не могут жить не организованно, поодиночке. Как в детской песенке: Если б жили все в одиночку, то уже давно на кусочки раскололась бы Земля. Для большинства человек, удалившийся от мира, какой – то необычный – святой, отшельник, аскет, йогин. И люди ищут его общества признавая за ним какие – то сверхчеловеческие способности и будучи уверенные, что он им непременно поможет в их проблемах. Рефлексия необходима отнюдь не только философам. Интуитивно все понимают, что есть какие – то вселенские и природные законы, согласно которым существует жизнь. И понятно, что плохо от их нарушения, а хорошо при условии их соблюдения. Счастье все хотят, а отсюда необходимость понимания: как же это быть счастливым? Это универсальное: религия, государство, наука, философия – везде идёт поиск и попытка установления законов самого бытия, мира в целом, общества. Есть смутное ощущение космических законов и стремление провести их на уровне земном. Рефлексия обычного человека вызвана страданием от неустроенности его жизнедеятельности. Не существует людей абсолютно не стремящихся ни к какому знанию. Конечно, в обществе живут люди с весьма разным уровнем сознания. И собственно счастье тоже разное для людей, но без наличия общего мы не могли бы называться человечеством. Я то лично считаю, что отношения должны строиться на основе любви,  сострадания ко всем живым существам и преданности Богу. Однако общество, описываемое Маркузе выстроено совсем по иным принципам.

Фрейд и Маркс, несомненно, глубоки в своих исследованиях общества. Может быть, действительно Эрос и Танатос – два основополагающих инстинкта, чьим вездесущим присутствием характеризуется процесс жизни. Поймите меня правильно, я не могу проникнуть в суть идей Маркузе, потому что они не являются жизнеопределяющими для меня. Мою повседневную жизнь определяют иные жизненные установки. Да он хорош, убедителен, но я не могу принять то, что Маркузе пишет за действительность, потому что она для меня иная на самом деле!? Как честный человек, постараюсь сказать о том, что показалось интересным по настоящему. И в правду, инстинкт жизни и смерти всепроникающи. Привлекла моё внимание мысль о том, что табу на инцест – это первый значительный защитный шаг против влечения к смерти. Внутри матери человек испытал нирвану до рождения, как пишет Маркузе. Конфликт с отцом из – за матери, поскольку она первая к кому ребёнок испытывает чувственную любовь, которая под давлением отца трансформируется в привязанность (нежность), а сексуальность подавляется. А лишь потом они соединяются в жене чувственной и нежной. Трансформация принципа удовольствия в принцип производительности, превращающая деспотическую монополию отца в ограниченную власть, занятую образованием и экономикой, также изменяет и первоначальный объект этой борьбы - мать. В первобытной орде Эрос и Танатос непосредственно и естественно соединялись в образе хозяйки-жены отца. Она была и объектом сексуальных инстинктов, и матерью, внутри которой сын когда-то испытал полный покой, отсутствие каких бы то ни было нужд и желаний. Да и про принципы удовольствия и реальности тоже весьма убедительно пишет. Соглашаешься, что это имеет место быть.  Работа вынуждённый труд – принцип реальности, возникающий из нужды. А вот про господство не очень понятно. Запах и вкус связывают (и разделяют) индивидов непосредственно, а такая непосредственность несовместима с воздействием организованного “господства”. Удовольствие от чувств близости играет на эрогенных частях тела. Их неподавленное развитие эротизировало бы организм до такой степени, что это привело бы к противодействию десексуализации организма, необходимой для его общественного использования в качестве инструмента труда. А почему по-другому – то быть не может? Как философ Маркузе должен допускать иные возможности интерпретации. Фантазия оказывается чистым проявлением принципа удовольствия.

Когда принцип реальности пускает корни даже в наиболее примитивной и грубо навязанной форме, принцип удовольствия становится чем-то пугающим; побуждениям к свободному удовлетворению сопутствует тревога, требующая защиты от них. Индивидам приходится защищаться от призрака их освобождения из-под гнета нужды и страдания, от целостного удовлетворения. Причем представителем последнего выступает женщина, мать, доставившая его в первый и последний раз. Таковы факторы жизни инстинктов, которые воспроизводят ритм освобождения и господства.

Благодаря своей власти в сексуальной сфере женщина опасна для сообщества, социальная структура которого покоится на страхе, вытесненном отцом. Люди убивают царя не с целью освобождения, но для того, чтобы поработить себя еще более тяжкому игу, такому, которое более надежно защитило бы их от матери. Развитие власти отца в усиливающуюся государственную систему, управляемую мужчиной, продолжает, таким образом, первобытное подавление, нацеленное на все более полное исключение женщины. Абсурд, какой – то. Мать – это стремление к смерти или как?

Культура послушна эротическому побуждению, объединяющему людей во внутренне сплоченную массу. Эта цель достигается лишь вместе с постоянным ростом чувства вины. То, что началось с отца, находит свое завершение в массе. Если культура представляет собой необходимый путь развития от семьи к человечеству, то от нее не отделимы и последствия рожденного ею конфликта - вечной распри любви и смерти. Из него произрастает чувство вины, достигающее иногда таких высот, что делается невыносимым для отдельного индивида.

Культура - это, прежде всего прогресс труда, т.е. труда для приобретения и расширения набора, жизненно необходимых вещей.

Сегодняшняя идеология покоится на том, что производство и потребление воспроизводят и оправдывают господство. Однако их идеологический характер не отменяет реальности предлагаемых ими выгод. Репрессивность целого состоит в значительной степени в его эффективности: оно увеличивает объем материальной культуры, облегчает создание предметов необходимости, удешевляет комфорт и роскошь, вовлекает все новые территории в сферу индустрии - но все это за счет тяжелого труда и под знаком деструктивности. И если индивиду приходится платить, жертвуя своим временем, своим сознанием, своими мечтами, то цивилизация платит, жертвуя обещанной свободой, справедливостью и миром для всех.

Это расхождение между возможным освобождением и реальным подавлением достигло определенной зрелости: оно пропитывает все сферы жизни мира. Рациональность прогресса повышает иррациональность его организации и направления. Социальная сплоченность и административная власть достаточно сильны, для того чтобы защитить целое от прямой агрессии, но не для того чтобы устранить накапливающуюся агрессивность.

Отчуждение труда почти завершено. Механика сборочного конвейера, рутина офиса, ритуал покупки и продажи освободились от всякой связи с проявлениями человеческих возможностей. Трудовые отношения между людьми в значительней степени превратились в отношения между обезличенными и вполне допускающими замену объектами научного управлениям квалифицированными экспертами. Разумеется, все еще широко распространенная конкуренция требует известной индивидуальности и спонтанности поведения, но эти черты стали настолько же излишними и иллюзорными, как и сама конкуренция, к которой они относятся. Индивидуальность дана в буквальном смысле только как имя, как специфический представитель типа.

    Также и в производстве конкуренция урезывается до заведомо планируемого разнообразия в безделушках, обертках, вкусе, цвете и т.д. Под этой иллюзорной поверхностью весь мир, как в сфере труда, так и в сфере отдыха превратился в систему одушевленных и неодушевленных предметов, которые все в равной степени подлежат администрированию. В этом мире человеческое существование - не более чем вещь, вещество, материал, не заключающий в себе принципа собственного движения. Это состояние окостенения оказывает также воздействие на влечения, сдерживая и модифицируя их.

    Счастье включает знание: оно - исключительная прерогатива animal rationale. Контроль над информацией, поглощение индивида повседневностью приводят к упадку сознания, дозированности и ограничению знания. Индивид не знает, что происходит в действительности; сверхмощная машина образования и развлечения объединяет его вместе со всеми другими в состоянии анестезии, из которого исключаются все вредоносные идеи. И поскольку знание всей истины вряд ли способствует счастью, именно такая общая анестезия делает индивида счастливым. Если тревога представляет собой не просто общее недомогание, а экзистенциальное состояние, то наш так называемый век тревоги отличается таким уровнем ее интенсивности, при котором она перестала замечаться.

Эти тенденции, по-видимому, указывают на то, что расходование энергии и усилий на развитие своих внутренних ограничений значительно уменьшилось. Ослабились живые связи между индивидом и его культурой. Эта культура была (внутри индивида и для индивида) системой запретов, порождавших и воспроизводивших господствующие ценности и институты. Теперь же подавленные индивиды, похоже, перестали возрождать подавляющую силу принципа реальности. Чем меньше они функционируют в качестве субъектов и жертв собственной жизни, тем меньше "творческие" идентификации и сублимации укрепляют принцип реальности и тем меньше они обогащают и одновременно защищают здание культуры. Господствующему принципу реальности противостоят группы и групповые идеалы, отдельные направления в философии и искусстве, которые по-прежнему выражают гуманистические опасения и надежды. Они - его абсолютное осуждение.

Теория отчуждения высветила тот факт, что человек не осознает себя в труде, что его жизнь превратилась в инструмент труда и что его работа и ее продукты обрели независимую от него как индивида форму и власть. Однако нам кажется, что для того чтобы освободиться от этого состояния, необходимо не сдерживание отчуждения, но его завершение, не активация подавленной и производительной личности, но ее уничтожение. Тогда устранение человеческих возможностей из мира (отчужденного) труда создаст предпосылки для устранения труда из мира человеческих возможностей.

Тот факт, что принцип нирваны с развитием цивилизации не утрачивает своей силы, высвечивает в ней объем ограничений, налагаемых на культуротворческую энергию Эроса. В борьбе с инстинктом смерти Эрос создает культуру: он стремится сохранить бытие, увеличить число его форм, для того чтобы удовлетворить инстинкты жизни и защитить их от угрозы вымирания. И то, что в жизни преобладает неудовлетворенность, увеличивающая инстинктивную ценность смерти, - следствие неудачи Эроса. Многообразные формы регрессии - свидетельство неосознанного протеста против несовершенств цивилизации: против преобладания тяжелого труда над удовольствием, производительных затрат над удовлетворением. Организм обнаруживает внутреннюю тенденцию сопротивления принципу, управляющему цивилизацией, и стремится уйти от отчуждения путем возвращения назад. К невротическим и извращенным проявлениям Эроса в его бунте присоединяются также производные инстинкта смерти.

Едва достигнув первых реальных успехов, научная рациональность западной цивилизации стала все больше осознавать их последствия. "Я", предпринявшее рациональную трансформацию человеческого и природного мира, увидело в себе агрессивного по своему существу, воинственного субъекта, помыслы и дела которого направлены на овладение объектами. Субъект против объекта. Природа (как внутренний, так и внешний мир) была "дана" "Я" как нечто, подлежащее завоеванию, даже насилию - и такова была предпосылка самосохранения и саморазвития. Начало этой борьбе положили непрекращающиеся по сей день попытки внутреннего преодоления "низменных" склонностей индивида к чувственным наслаждениям и к еде. Кульминационного пункта эта борьба достигает в завоевании внешней природы, которую для того, чтобы заставить ее уступить желаниям человека, необходимо постоянно теснить, обуздывать и эксплуатировать. Труд a priori превращается в силу и провокацию, направленную на борьбу с природой, на преодоление сопротивления. При установке на такое отношение к труду образы объективного мира предстают как "символы направленности агрессии", действие - как осуществление господства, а реальность per se - как "сопротивление.

И эта идея разума становится все более антагонистичной по отношению к тем наклонностям и установкам, которые скорее рецептивны, чем продуктивны и стремятся скорее к достижению удовлетворения, чем к выходу вовне, которые, иными словами, по своему существу остаются связанными с принципом удовольствия. Они кажутся чем-то неразумным и иррациональным, подлежащим овладению и сдерживанию для того, чтобы служить прогрессу разума. Предназначение разума - обеспечить реализацию человеческих возможностей путем все более эффективного преобразования и эксплуатирования природы.

Логос господства создал свою систему, и дальнейшее движение выглядит эпилогом: философия продолжает жить как специальная (и не слишком существенная) дисциплина в академических учреждениях. За их пределами развиваются новые, качественно иные, принципы мышления, подчиняющиеся другим формам разума и другому принципу реальности. Если прибегнуть к метафизическим понятиям, поворот состоит в том, что сущность бытия понимается теперь не как Логос. Эта перемена в основополагающем опыте бытия ставит также под сомнение логику господства.

    Это борьба между логикой господства и волей к удовлетворению, которые во взаимном споре притязают на определение нового принципа реальности. Вопреки традиционной онтологии здесь концепции бытия в терминах Логоса противопоставлена концепция бытия в алогических терминах воли и радости. Это противотечение стремится сформулировать собственный Логос - логос удовлетворения.

Любопытно было почитать его анализ развития западной философии. Стал более понятным переход от Философии Логоса (Разума) к Философии Жизни (Эроса).

Воображение предвосхищает примирение индивида с целым, желания с осуществлением, счастья с разумом. И хотя принципом реальности гармония была вытеснена в утопию, фантазия настаивает на ее превращении: вокальность, на том, что она зиждется на знании. Первоначально воображение осуществляет свои истины тогда, когда оно находит для себя форму, т.е. создает универсум восприятия и понимания, субъективный и объективный одновременно. Это происходит в искусстве. Таким образом, анализ когнитивной функции фантазии ведет к эстетике как "науке о красоте": в основе эстетических форм лежит вытесненная гармония чувственности и разума - вечный протест против жизни, организованной логикой господства, критика принципа производительности.

Красота женщины и обещаемое ею счастье обладают роковым свойством в цивилизованном мире труда.

Орфей и Нарцисс такие же символы действительности, как Прометей и Гермес. Деревья и животные отвечают пению Орфея, весна и лес отвечают желанию Нарцисса. Эрос Орфея и Нарцисса пробуждает и освобождает потенции, живущие в вещах одушевленных и неодушевленных, относящиеся к органической и неорганической природе - но подавленные неэротической действительностью. Эти возможности указывают на присущий им telos, как, например: "только быть самими собой", "здесь-бытие", существование.

Орфический и нарциссический опыт мира отрицает опыт, на котором зиждется мир принципа производительности. В нем преодолевается противоположность между человеком и природой, субъектом и объектом. Бытие переживается как удовлетворение, объединяющее человека и природу так, что в осуществлении человека ненасильственно осуществляет себя и природа. Одаренные речью, любовью и лаской, цветы, родники, животные становятся самими собой - рождают красоту, и не только для тех, кто к ним обращается, но и для самих себя, "объективно". Орфический и нарциссический Эрос дарует природным вещам свободу для того, чтобы они могли быть самими собой. Но в этом они зависимы от Эроса: только в нем они получают свой telos. Песня Орфея умиротворяет мир животных, примиряет льва с ягненком и льва с человеком. Природный мир, как и человеческий, - мир угнетения, жестокости и страданий; и, как и последний, он ждет своего освобождения. В этом заключается работа Эроса. Песня Орфея оживляет камни, заставляет двигаться леса и скалы - но двигаться для радости.

    Любви Нарцисса отвечает эхо природы. Разумеется, Нарцисс представляется антагонистом Эроса: он отвергает любовь, соединяющую с другими человеческими существами, и за это наказан Эросом. Как антагонист Эроса Нарцисс символизирует сон и смерть, тишину и покой. Парадокс в том, что нарциссизм, обычно понимаемый как эгоистический уход от реальности, здесь связывается с единством Вселенной и придает концепции новую глубину: помимо всех форм незрелого аутоэротизма нарциссизм обозначает фундаментальную сопричастность действительности, которая указывает возможность всеобъемлющего экзистенциального порядка.

    Орфико-нарциссические образы связаны с Великим Отказом: отказом примириться с утратой либидозного объекта (или субъекта). Отказ выражает потребность освобождения, воссоединения с утраченным. Орфей является прообразом поэта как освободителя и создателя. Он устанавливает в мире более высокий порядок - порядок без подавления. Искусство, свобода и культура навечно слились в его личности. Он - поэт избавления, бог, который приносит мир и спасение, ибо он умиротворяет и человека, и природу, но не силой, а с помощью песни.

    Классическая традиция связывает Орфея с возникновением гомосексуальности. Как и Нарцисс, он отвергает нормальный Эрос, но не ради аскетического идеала, а ради более совершенного Эроса. Как и Нарцисс, он выражает протест против репрессивного порядка сексуальности, ограниченной деторождением. Эрос Орфея и Нарцисса - это в конечном итоге отрицание этого порядка, Великий Отказ. В мире, символом которого является культурный герой Прометей, это означает отрицание всякого порядка. Но, отрицая, Орфей и Нарцисс открывают новую реальность со свойственным ей строем, определяемым иными принципами. Орфический Эрос преобразует бытие: он укрощает жестокость и смерть освобождением. Его язык - песня, его труд - игра. Жизнь Нарцисса - это красота и созерцание. Эти образы указывают на эстетическое измерение как источник и основу их принципа реальности.

         Искусство бросает вызов, господствующему принципу разума: утверждая закон чувственности, оно противопоставляет логике подавления табуированную логику удовлетворения. Через сублимированную эстетическую форму оказывает свое действие несублимированное содержание - интимная связь искусства с принципом удовольствия.

У устойчивого удовлетворения есть роковой враг - время, внутренняя конечность и быстротечность всех условий. Поэтому идея целостного освобождения человека необходимо включает рассмотрение борьбы против времени.

    Нерепрессивный порядок есть, по существу, порядок изобилия: необходимость ограничения возникает скорее от "избытка", чем от нужды. И только такой порядок совместим со свободой. Когда высшие ценности потеряют свою враждебную отстраненность, изолированность от низших способностей, для последних станет возможным свободное принятие культуры.

Игра самоцельна, а труд необходим для самосохранения. Цель превращает деятельность в игру или труд.

Вот такой вот небольшой конспект. По эстетике много авторов приводит и не очень понятно – Зачем? Эпилог, так вообще разбор неофрейдизма – мне скучен был.